Если можно было бы одним словом охарактеризовать умонастроение нашей интеллигенции, нужно было бы назвать его морализмом.
Эстетика есть ненужная и опасная роскошь, искусство допустимо лишь как внешняя форма для нравственной проповедит. И если интеллигентское жизнепонимание чуждо и враждебно теоретическим и эстетическим мотивам, то еще сильнее оно отталкивает от себя и изгоняет мотивы и ценности религиозного порядка. И тутне простое недоразумение, но одно лишь бессмыслие и близорукость, в силу которых укрепился исторически и теоретически несостоятельный догмат о вечной, имманентной реакционности всякой религии. И здесь мы подошли к самому глубокому и центральному мотиву интеллигентского жизнепонимания. И действительно, воинствующее социалистическое народничество не только вытеснило, но и морально очернило народничество альтруистическое, признав его плоской и дешевой благотворительностью. Нельзя понять моральной жизни русской интеллигенции, не учтя этого догмата и не поняв его связи с другими сторонами интеллигентской profession de foi. И это совершенно естественно и логично с точки зрения механикорационалистической теории счастья. Оно вытекает в последнем счете из нигилистического морализма, из непризнания абсолютных ценностей и отвращения к основанной на них идее культуры. Однако классический тип русского интеллигента несомненно тяготеет к обратному соотношению к вытеснению нигилизма морализмом, т. И наконец, содержание этой веры есть основанное на религиозном безверии обоготворение земного, материального благополучия.
Кучка чуждых миру и презирающих мир монахов объявляет миру войну, чтобы насильственно облагодетельствовать его и удовлетворить его земные, материальные нужды. Отсутствие самостоятельного идейного творчества в нашем общественном движении, его глубоко консервативный в философском смысле характер есть факт настолько всеобщий и несомненный. От непроизводительного, противокультурного нигилистического морализма мы должны перейти к творческому, созидающему культуру религиозному гуманизму. Здесь сразу возникает трудность, лежащая в преддверии проблемы и закрывающая доступ к ней перед исследователем, которая состоит в самом определении понятия еврейское право. Знатоки римского права и любой современный юрист будут немало удивлены подобным вопросом. Мы находим здесь весьма обширную дифференциацию, и в то же время, что обычно у англичан, не совсем свободную или далеко не свободную от внутренних противоречий. Предположим далее, что этот лавочник продает товар не наличными, а в кредит, и один из покупателей не погашает своей задолженности.
Десятки и сотни подобных вопросов возникли в английском судопроизводстве, и отношение суда к ним не было однозначным. Нет в мире закона, который полностью учел бы все возможные случаи, относящиеся к его компетенции. Однако вовсе не это является недостатком, когда я говорю о втором соображении, стоящем перед глазами судей, рассматривающих дела, основанные на незаконных сделках. То есть покупатель имеет право истребовать по суду товар, а продавец плату, но, разумеется, в пределах дозволенного, то есть без процентов. В этом выводе состоит суть идеи о разделении данных двух понятий. Эти задачи еврейского народа определили пути его развития. Была разработана четкая, строгая, тщательно регламентированная законодательная система, которая сопровождала еврея каждодневно, от колыбели до завершения его жизненного пути.
Его заставляют сделать это либо сознание нравственного долга, либо страх перед принуждением со стороны исполнительной власти.